За долгие годы работы на Втором Ленинградском хлебозаводе для меня, как и для других старых механиков-ремонтников, не осталось никаких «тайн» в заводском оборудовании. Тестомесилки, конвейерные печи, формировочные машины, транспортеры - все это было установлено, ремонтировалось и регулировалось нашими руками. Мы знали в них каждый винтик.

Я защищал Ленинград с 15 августа 1941 года до снятия блокады. Но хочу рассказать не о боевых делах, а о той дружбе, которая связывала бойцов фронта с героическими ленинградцами. Над нашей 291-й стрелковой дивизией в 1941-1942 годах шефствовал Смольнинский район. Но, на мой взгляд, слово «шефство» тут не подходит. Я бы сказал. Что это было боевое содружество, братская поддержка друг друга, которая помогала и воевать, и работать.

Смирнова-Торопова Зоя

Утром, 13 сентября 1941 г. мы приехали в Ленинград к нашим дачникам на Суворовском, д. 13. Немцы заняли Александровку почти по нашим следам. Мы вошли в квартиру, мама села к столу, уронила голову на руки… и ни до этого, ни потом, за всю жизнь я не слышала такого плача, крика, такой горькой истерики. В чужом городе, без жилья, в летних вещах, без продуктов и карточек с тремя детьми, а ведь ей было всего 38 лет, и впереди 900 дней блокады.

О войне наша семья — мама, дедушка и я (а было мне десять лет) — узнала в общежитии врачей хирургической клиники первого медицинского института, на улице Льва Толстого.

Безоблачные дни с синим шелковым небом в Ленинграде бывают редко. 22 июня 1941 года был именно такой день, первый день маминого учительскот отпуска. Мы решили поехать на Елагин остров и вволю покататься на лодке. Но сначала нужно было выполнить самое нелюбимое мною дело – просушить на солнце и вычистить зимнюю одежду и ватные одеяла. В ленинградских квартирах было всегда сыровато и приходилось заботиться о вещах, которые нам честно служили, как считала мама, и я смирялась с печальной необходимостью просушивать пальто и прочую одежду в солнечный праздничный день.

Мне едва исполнилось шесть лет, когда совершилось событие, под корень перевернувшее мирный уклад домашней непритязательной жизни.

Когда я переношусь мыслью в далекие блокадные годы, то неизменно вижу одну и ту же картину: залитую солнцем, сверкающую искристым снегом замерзшую Неву, а на ней 12-летнего мальчика, медленно, шаг за шагом приближающегося к Стрелке Васильевского острова. Блестящая скатерть Невы вся в тропинках: они пересекают ее вдоль и поперек, уходят под мосты, подбираются к обледенелым ступенькам набережных. За отсутствием транспорта они сокращают пешеходам путь. Вот только пешеходов день ото дня становится все меньше.

Я родилась в Ленинграде. Когда началась война, мне было 11 лет, поэтому я практически все помню. Мама прожила до 90 лет, она родилась в 1902 году, папа – в 1904-м. Папа воевал, мама – блокадница, перенесла дистрофию. Папа в Питере с дореволюционных времен, он мальчишкой помнил, как моя бабушка в Питере служила у господ кухаркой, но он не мог жить с ней, поэтому обретался где-то один, мальчишкой в 12-13 лет. А мама переехала в Ленинград в конце 20-х годов. Она родилась под Вологдой, а потом ее семья жила в Петербургской губернии, не в самом Петербурге.

Работали сколько держали ноги.

Рябычина Александра